Слово декаданс оказалось удобным термином для советской критики и надолго закрепилось за символизмом и "модернистским" искусством начала века. В 90-х годах XX века слово "декаданс" сменяется на "ренессанс", а былые "декаденты" превращаются чуть ли не в апостолов нравственности и культуры.

Общество — сложная система, и кризис в одних слоях может сопровождаться расцветом в других. Более того, обычно так и бывает: наивысший культурный подъем приходится на периоды общего системного кризиса. "Ренессанс" в области искусств приходится на общий социальный "декаданс". Кризис проявляется по-разному, множеством оттенков и бликов отражаясь в разных гранях системы. Одна из таких граней — сексуальная жизнь. И через эту грань также виден надвигающийся кризис, как он заметен в других гранях.

Нарушение сексуальности проявляется как в воздержании, так и в половой распущенности и невоздержанности. Иногда сексуальность принимает измененные формы. Безбрачие, отказ от сексуальной жизни — такой же признак общественного упадка, как однополая любовь или "гомерический блуд". Обращаясь к нравам Серебряного века, к сексуальной жизни декадентско-модернистского общества, выделяются как бы два полюса сексуальной жизни. Первый полюс можно условно связать с Москвой и русскими антропософами, среди которых были поэты Андрей Белый и Максимилиан Волошин, художницы Маргарита Сабашникова и Ася Тургенева. Второй полюс — с петербургским кабаре "Бродячая собака".

Возникнув, если верить легенде, в среде революционных демократов как средство "освобождения" угнетенных женщин, фиктивные браки распространились в "образованном обществе" и поломали жизнь не одному поколению русских интеллигентов. В книге, ставшей на несколько десятилетий Библией русской интеллигенции, — романе Н. Г. Чернышевского "Что делать?", — так описывается образец семейной жизни:

Старик и старуха, у которых они поселились, много толковали между собою о том, как живут молодые, — будто вовсе и не молодые, — даже не муж и жена, а так, точно не знаю кто.

— Значит, как сам вижу и ты, Петровна, рассказываешь, на то похоже, как бы сказать, она ему сестра была, али он ей брат.

— Нашел чему приравнять! Между братом и сестрой никакой церемонности нет, а у них как? <...> А ты так скажи: вот бывает тоже, что небогатые люди, по бедности, живут два семейства в одной квартире, — вот этому можно приравнять.

— И как это, Петровна, чтоб муж к жене войти не мог: значит, не одета, нельзя. Это на что похоже?

В начале XX века традиция фиктивных браков получила еще один изгиб: мистически настроенные барышни (иногда молодые люди) (в первую очередь, в антропософских кругах) стали выдвигать своим женихам (а иногда уже мужьям) условием совместной жизни — отказ от сексуальной близости. Таким был брак Волошина и Сабашниковой2 и гражданский брак Белого3 и Тургеневой. Иногда фиктивные браки перерастали в настоящие, как,например, брак Софьи Ковалевской в XIX веке или Блока и Менделеевой4. Иногда кончались разводом5.

Противоположностью антропософам является, безусловно, петербургская публика. Высшая аристократия (и даже императорская фамилия) заражена гомосексуализмом. Не отстают и модернисты: М. Кузмин, В. Князев, С. Судейкин, С. Городецкий и многие, многие другие. Н. Н. Врангель пишет в 11-ом году из Парижа, что и он "пососал" там какого-то мальчика6. Из женщин — выдает себя за лесбиянку все та же Паллада Олимповна:

И к храму Женщины радея откровенно,
Опять направлю я без стрел свой лук.

Впрочем, однополая любовь вполне сочеталась с двуполой, например, Князев являлся по очереди любовником Паллады, Кузмина и О. Судейкиной.

Но и без крайностей однополой любви, сексуальная жизнь отнюдь не блистала здоровьем. Паллада, Судейкина и другие дамы частенько меняли мужей и любовников. Маргарита Сабашникова вспоминает в "Зеленой Змее": "Супружеская верность была большой редкостью, а когда встречались такие пары, другие их даже несколько презирали"7. Одним из наиболее красивых выражений такого мироощущения является стихотворение Марины Цветаевой 1915 года8.

Легкомыслие! — Милый грех,
Милый спутник и враг мой милый!
Ты в глаза мои вбрызнул смех,
Ты мазурку мне вбрызнул в жилы.

Научил не хранить кольца, —
С кем бы жизнь меня ни венчала!
Начинать наугад с конца,
И кончать еще до начала.

Многие дамы тех лет могли бы (и хотели) сказать о себе то же самое. Такая жизнь считалась шиком. Правда, даже на таком фоне жизнь Паллады Олимповны выделялась экзотикой. Впоследствии Анна Ахматова говорила о "гомерическом блуде" Паллады.

Еще одной распространенной формой жизни тех лет были "тройки". Образец такого сожительства задавался все тем же романом Чернышевского:

Сколько расстройства для всех троих, особенно для вас, Вера Павловна! Между тем как очень спокойно могли вы все трое жить по-прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться всем на одну квартиру, или иначе переместиться, или как бы там пришлось, только совершенно без всякого расстройства, и по-прежнему пить чай втроем, и по-прежнему ездить в оперу втроем.

Часто это, действительно, были вполне добропорядочные союзы интеллигентных людей в условиях запрета или осуждения разводов (то есть именно то, о чем говорится у Чернышевского)10. Иногда же это были попытки создания союзов иного типа,разумеется, исходя из "духовных", "мистических" соображений. Например, Вячеслав Иванов и его жена Лидия Зиновьева-Аннибал пытались втянуть в тройственный союз М. Сабашникову.

Многие столичные интеллигенты видели и осознавали состояние "декаданса" — кризиса не столь экономического и отнюдь не культурного, но духовного и нравственного: "То было время духовного кризиса и идейного перелома в русском обществе, в наиболее культурном его слое"12. Отсюда апокалиптический настрой, ощущение надвигающейся катастрофы, Конца Света. Ожидание Всемирного Потопа или, по крайней мере, кар новым Содому и Гоморре.

Где вы, грядущие гунны,
Что тучей нависли над миром!

И когда пришли Мировая война, революции и междоусобица — русское общество было уже готово, это была долгожданная расплата за полтора десятилетия Серебряного века. И возникает сомнение: может, ужасы русской революции были не катастрофой, а защитной реакцией общества, попыткой излечиться от опасной болезни? И приходят на память строки из того же Валерия Брюсова:

Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.