Быстрый переход

Личность, свобода и право

Оцените материал
(0 голосов)
До сих пор мы говорили об учреждениях групповых или государственных, и о задачах Верховной власти в их установке. Но в подкладке всех учреждений, в основе всех коллективностей находится личность человека, которая в государственных отношениях является как личность гражданина. Все коллективности порождаются ею и в конце счета существуют только для нее. Личность человека в политике есть основная реальность. Политика часто не думает о личности, погруженная в судьбы коллективности, но эта точка зрения близорука, не замечающая сущности за формой.

Раздел VI ЛИЧНОСТЬ, СВОБОДА И ПРАВО

XLIII. Государство и личность.

До сих пор мы говорили об учреждениях групповых или государственных, и о задачах Верховной власти в их установке.

Но в подкладке всех учреждений, в основе всех коллективностей находится личность человека, которая в государственных отношениях является как личность гражданина. Все коллективности порождаются ею и в конце счета существуют только для нее.

Личность человека в политике есть основная реальность. Политика часто не думает о личности, погруженная в судьбы коллективности, но эта точка зрения близорука, не замечающая сущности за формой.

Тут политике можно сказать: какая тебе польза, если приобретешь весь мир, а душу утратишь? Все коллективности, общество, государство - все это имеет смысл только как среда развития и жизни личности. Все коллективности всегда таковы, какими их может создать личность, и если мы ослабляем ее силу и способность творчества, мы губим все коллективности, и все на вид стройнейшие и глубочайшие обдуманные формы отношений государственных будут фактически гнилы и ничтожны. Даже с точки зрения политика, которому дорого только великое государство, его гением устраиваемое, нет пользы, если он для приобретения мира погубит личность. Не создаст он без нее ничего великого и, устранив накопленные до него запасы силы и творчества личности, быстро приведете государство к ничтожеству и распадению.

Таким образом, вопрос о личности прямо входит в политику. Устраивая общественные и государственные учреждения, рассматривая условия их совершенства, политика никогда не должна забывать при этом вопроса: как они сообразуются с личностью и как на ней отражаются их действия? Если окажется, что, создавая огромную коллективную силу, эти учреждения подрывают силу личности, это их осуждает, служит указанием, что их кажущееся совершенство есть иллюзия.

Однако политика часто относится к этому важнейшему вопросу с полным невниманием и даже иногда с некоторой враждебностью. Если в общей сложности во всех государствах делаются кое-какие, так сказать, «уступки» в пользу личности, то часто это делается как бы невольно, вследствие протеста личности и ее противодействия государственным планам, ее задушающим. Отсюда между личностью и государством возникает борьба, в которой для блага самого государства приходится иногда желать ему как можно больше поражений, так как всякая победа личности над удушающим ее строем служит к развитию и совершенству этого последнего.

Это - борьба за индивидуальность , одно из величайших и наименее обследованных явлений социологии. Общество необходимо для личности как среда кооперации, но при этом неизбежно является давление средних рамок существования, которые именно потому, что они «средние», подавляют индивидуальность, т. е. самую суть личности. Таким образом, борьба личности и коллективности неизбежна, но горе коллективности, если она успевает при этом совсем подчинить себе личность: это начало смерти коллективности.

В государственной политике пренебрежение или враждебность к «личности», «индивидуальности» проявляется очень легко, потому что основные законы творчества государства и личности противоположны. Государство действует принудительно и общими мерами. Личность творит только свободно и индивидуально. Эта противоположность принципов существования и творчества естественно может приводить к столкновениям, если только они не устраняются действием политической сознательности, которая должна внушить политике, что государство, для собственной выгоды, обязано беречь личность и сообразоваться в отношении ее не со своими, а и с ее внутренними законами. Дело в том, что личность требует именно самостоятельности, независимости, свободы, иначе она не может развивать творческой силы. Это - антитеза государственному творчеству. Но политическая сознательность должна понудить государство признать свободу, которая появляется в обществе только из-за личности, и только в тех отношениях, где необходима деятельность личности.

Таким образом, в связи с личностью в политике являются вопросы о свободе и праве, причем эти вопросы проявляются трояко: 1) в отношении личности человека, 2) в отношении члена социальных групп, 3) в отношении гражданина, то есть члена государства.

Потребности коллективности, наряду с этими свободами и правами, выдвигают противоположные требования обязанностей.

Мы видим отсюда, что в личности и через личность психология связывается с государственностью, и внутренние психологические силы связываются с государственными учреждениями. Все, что называется в политике правом и свободой - свобода и права гражданские и политические - все это вытекает из психологического факта самостоятельности личности, ее прирожденной свободы. Чем выше развита эта психологическая сила личности, тем могущественнее отражается это на свободе гражданской и политической. И наоборот - отношение к личности есть критерий государственной способности к совершенству.

Из различных форм власти выше та, которая с наибольшим вниманием относится к личности, испытывает наибольшее ее влияние, дает ей наибольший простор творчества. Способность государства к великому развитию в основе своей зависит от его отношения к личности, к допущению ее свободного творчества, особенно в сфере социальной, на которой держится государство. Поэтому мы и видим такие исторические примеры, что государство с очень сравнительно высоко и тонко развитыми управительными учреждениями, как Византия, оказалось гораздо менее жизнеспособным, чем очень грубые, полуварварские государства германские, которые имели только то преимущество, что давали свободу личному творчеству и создаваемому этим социальному строю.

В этом отношении должно, однако, различать очень важные оттенки условий.

В самой личности может проявляться высокий психологический тип, то есть личность данного племени по самым своим психологическим свойствам может быть очень сильна, способна развивать большую силу самостоятельности, хотя бы при этом была и неразвита, не сознавала своих сил и не умела еще их реализовывать. Может случиться наоборот, что личность данной национальности по природным силам довольно хила, но уже развита, т. е. реализовала всю сложность своих способностей бытия и действия. Государственность, развивающаяся на почве первого психологического типа, конечно, имеет данные на более великую жизнь, чем государство, имеющее почвой слабый психологический тип личности. Высшей же степени благоприятных условий государство достигает, когда имеет личность не только природно-сильную, но и развитую. Все это должно принимать во внимание как в наших исторических оценках государственности, так и в деле политического искусства.

То государство, которое умеет дать личности, как явлению психологическому, как «человеку», возможность увеличивать свою силу, укреплять и развивать ее, имеет перед собой великое будущее. Можно даже сказать, что если государство по самым несовершенствам своих органов оказывается по крайней мере хоть неспособным, вопреки желанию, задушить личность - человека, то и оно имеет большую будущность, нежели то, которое успешно развило на свою погибель средства задушать и ослаблять личность.

В отношениях государства к личности должно также различать два момента.

Основой является отношение к личности, как к «психологическому явленно», как к человеческому существу, разумному, этическому, чувствующему, желающему. Степень уважения к личности, как такому самобытному психологическому существу, сознание «естественного права» этого существа могут быть различны, хотя всегда до некоторой степени существуют. Орган государства, в котором проявляется это отношение, есть сама Верховная власть, ибо власти управительные имеют отношение лишь к гражданину, или если человеку, то не самому по себе, а уже поставленному под охрану государства. Только Верховная власть определяет эту охрану или терпимость государства в отношении самого «человека» независимо от его отношения к государству.

В способности оценить «личность человека», ее самобытность, ее естественное право, проявляется степень чуткости Верховной власти, ее способности к гуманитарному, культурному творчеству. От степени этой же способности зависит и способность данной Верховной власти к государственной жизнедеятельности вообще.

Но человеческая личность, кроме своего чисто человеческого существования, входит еще в государство, как член его, гражданин и подданный. Отсюда рождается та или иная система гражданской свободы и права, то или иное отношение государства к гражданской свободе и праву, то или иное их понимание и установка. Это есть дело развитости и искусства государственной мысли. Это есть область действия законодателя и политика.

Понятно, что природная чуткость власти к естественному праву может сопровождаться неразвитостью политического государственного сознания и, наоборот, при средней природной чуткости, может быть значительной развитость законодательной мысли и политического искусства. Наибольшая высота государственной деятельности получается, конечно, в том случае, если оба эти необходимые условия (т. е. чуткость Верховной власти и развитость ее мысли) соединяются. Но при исторических оценках наших необходимо помнить возможность несовпадения этих условий, чтобы не приписывать форме государственной власти того, что создано ее практической опытностью, и наоборот.

XLIV. О правах "человека".

Необходимость известных прав «личности» (права человека), даже не как гражданина, а как человека, составляет аксиому для сколько-нибудь развитого юридического сознания. Государственное законодательство признает за личностью некоторые юридические же обязанности. И конечно с точки зрения «управителъной» государственной власти, человек имеет только те права и те обязанности, которые дарованы и возложены на него законом. Но с точки зрения Верховной власти, устанавливающей закон, требуется иметь более глубокий критерий человеческих прав и обязанностей, так как без него нельзя иметь никаких оснований для установки юридического права.

Должен же в самом деле чем-нибудь руководиться сам законодатель, давая или не давая личности права или определяя какие-либо действия, как ее обязанность?

С этой точки зрения необходимо ясно сознавать, что права и обязанности личности вытекают в первичном источнике из естественного права, прирожденного, связанного с самой природой личности, общества и государства. Этот, по-видимому, отвлеченный «философский» вопрос настолько реален, что в истории то или иное его понимание порождало законодательства самых различных характеров, и производили целые революции, изменявшие формы правления. Человеческое законодательство только тогда разумно, полезно и прочно, когда оно сообразовано с действительными природными силами и отношениями в социально-политическом мире явлений. Неправильное понимание природных прав и обязанностей личности отражается фальшью законодательных полномочий или требований, а таким образом извращает практическую политику и общественную жизнь.

Как уже выше замечено, теория «общественного договора», по существу совершенно верно проникла в основу соотношений личности и общества. Этот «общественный договор» должно понимать не в смысле акта юридического, но как явление психологическое, а потому-то именно и основное, неистребимое, так как сама наша общественность есть тоже явление психологическое [См. «Монархическая государственность», часть I-я, отдел I-й].

Конечно, государство исторически возникает в такое время, когда нет личности вне общества и когда, стало быть, обязанность и право уже связаны неразрывно. Но работа нашего духа сообразуется не с исторической эволюцией фактов, а с их внутренним смыслом. Личность не могла фактически никогда существовать вне общества. Договора между личностью и обществом как исторического конституционного акта не могло никогда быть. Но личность как прежде, так и теперь непрерывно сознает себя существующей не только в обществе, но и вне его; личность теперь, как и всегда, каждую минуту заключает в своем сознании договор с обществом, то одобряя свои отношения к обществу и общества к себе, то возмущаясь против них и пытаясь их изменить. Это факт психологический и в этом смысле всемирно-исторический, под влиянием которого создается и изменяется юридическое право.

По прямому смыслу его государство существует для личности, для ее потребностей, так что личность, входя в государство, не уничтожается, не перестает быть сама собой, но, наоборот, только для обеспечения своей самобытности и поддерживает государство. Такое отношение личности к государству создает обязанность государства не делать ничего задушающего самобытное, самостоятельное существование личности по ее внутренним законам, определяемым самой природой личности. Поэтому личность имеет некоторые естественные права человека, на которые государство не может посягнуть, устанавливая права гражданина и обязанности подданного.

Эти права человека определяются сознанием нашим, которое не всегда представляет одинаковую степень ясности и проницательности. Степень развитости личности точно так же не одинакова. Дикий папуас сознает свои права человека не совсем так, как современный англичанин. Государство, для руководства своих органов, может стараться дать юридическую формулировку правам человека, признаваемым в данное время, но эта формулировка по необходимости явится весьма изменчивой. В общей же философской формуле «сверх-государственным» правом человека можно определить его право на самостоятельное бытие, как существа нравственно-разумного, чувствующего, обладающего способностью осуществлять стремления своего нравственного разумного бытия.

С этим правом человек вступает в область государственности, и в ней не может допустить для него ограничений, ибо это «право» вытекает из его «обязанности» в области духовной природы.

Действительно, та концепция природы личности, которая утверждает ее самобытность, связывает ее с высшим источником бытия - Богом. Личность создана Богом с известными свойствами и существует в мире только с миссией реализовать самостоятельной работой потенциально данные ей нравственно разумные свойства. Это, в существе, не есть право, а обязанность. Если личность не может подчиниться никакой силе, не допускающей ее жизненной миссии, и вследствие этого сознает свою независимость, как право, то право это вытекает из обязанности быть силой самостоятельной.

Это право, как все естественные права, есть чисто нравственное. Оно не поддается юридической формулировке, и не подлежит суду и ограничению иначе, как на той же нравственной почве. Но должно сказать, что оно все-таки с нравственной же точки зрения может быть и обсуждаемо, и ограничиваемо.

Право личности, как «человека», существует с этой точки зрения постольку, поскольку человек исполняет обязанность своей миссии нравственного разумного существа. Если он покидает почву этики и разума, этим его право само собой упраздняется. Если бытие личности начинает становиться извращением природы личности и создавать вместо нравственно разумного существа некоторую антиэтическую и безумную силу, наш нравственный суд не только может, а даже обязан не признавать «естественного права» этого извращенного бытия на существование и проявление своего извращенного существа.

Но этот суд - повторю - может быть только судом нравственным, судом на той же почве «естественного права» нравственно разумных существ, причем существо нравственно-разумное никогда не может и не должно забывать, как велика должна быть осторожность этого суда. На почве его осужден был на смерть Сократ, как оскорбитель богов и развратитель народа. На этой же почве был осужден Сам Бог, явившийся спасти людей...

XLV. О правах и обязанностях.

Непредписуемая и неуничтожимая природная самостоятельность личности в общественном сочетании порождает различного рода права, охраняющие различные стороны свободы члена общества и государства. Так являются «личные» права, имеющие задачей определить отношение свободы человека к государственной власти, и права «политические», определяющие степень и форму участия гражданина во власти. Их определяет Верховная власть государства, и в том или ином построении их отражается тип Верховной власти, которая то более, то менее благоприятствует осуществлению тех или иных из них. Но в общей сложности права, гарантирующие личную и политическую свободу, перечисляются приблизительно в таком виде:

Личные права:

    1. Личная свобода (то есть, например, от какого-либо незаконного задержания).
    2. Неприкосновенность жилища, как ограждение личной свободы.
    3. Право собственности.
    4. Свобода труда и занятий.
    5. Свобода совести.
    6. Свобода слова (печати, преподавания, пропаганды).
    7. Права семейные.
    8. Свобода собраний и союзов или обществ.
    9. Право требовать защиты власти.
    10. Право сопротивляться незаконным требованиям власти.

Чичерин с сомнением относятся к праву сопротивления. Однако его допускает не только английское, но и прусское законодательство. Чичерин присоединяет к этому «право прошений», неприкосновенность «бумаг и переписки»... Таких мелочей можно насчитать не мало, но они вытекают из более общих прав. Важнее было бы назвать права брачного союза... Во всяком случае все эти права имеют свои ограничения законом и законными распоряжениями власти. На этой почве вмешательства власти они могут быть и чрезвычайно расширены, и сведены к весьма узкому фактическому пользованию свободой.

Политические права, принадлежащие гражданам, как участникам власти, суть:

    1. Участие во всех решениях, которые законом предоставлены в области причастия граждан к власти.
    2. Доступ к государственным должностям.
    3. Контроль над действиями власти.

В отношении этих прав имеются те же оговорки «законности», вследствие чего широта прав при одних и тех же наименованиях может быть в высшей степени не одинакова.

Взамен прав, даруемых государством своему члену, как гражданину, он несет, как подданный, ряд обязанностей, которые Чичерин излагает так:

Личные обязанности граждан:

    1. Повиновение, но законное. Когда власть преступает пределы закона, обязанность повиновения прекращается.
    2. Верность государству, т. е. образ мыслей и действий, клонящийся к сохранению государства и к поддержанию существующей власти. Нарушение этого есть измена.
    3. Доставление государству необходимых средств (подати и пр.).

Политические обязанности:

    1. Военная повинность.
    2. Исправление должностей (присяжные, полиция и т. д.).

Мы можем не входить в рассмотрение полноты этой классификации прав и обязанностей, так как для общей обрисовки свободы личности в государстве достаточно и схематического перечисления достигающих этой цели прав.

Гораздо важнее обратить внимание на то, что все права уравновешены обязанностями и сверх того ограничены всеми оговорками, которые приносит к ним закон, т. е. воля Верховной власти. Очевидно, что действительная широта свободы личности в государстве зависит существеннейшим образом от того, насколько глубоко Верховная власть признает ту естественную свободу человека, которая служит первоисточником его гражданских и политических прав. Степень такого признания зависит, во-первых, от силы личности, от напряженности ее потребности к самостоятельности, неспособности ею поступаться, иначе как по совершенной необходимости; во-вторых, признание прав личности зависит от свойств самой Верховной власти, которые при различных формах или типах ее не одинаковы.

Всякая верховная власть, во всяком государстве до известной степени устанавливает и охраняет все проявления права, но в различных степенях и в не одинаковом построении.

XLVI. Система построения права.

Задачи государственной науки состоят в том, чтобы проникнуть в сами законы политических явлении, определить внутренний смысл их и указать политическому искусству возможность действия применительно к желательным человеку целям. Так и в отношении монархической системы права мы должны понять прежде всего логику самой идеи данной Верховной власти, и средства ее внутреннего содержания, хотя бы эти средства и не были исчерпаны в исторической практике.

Выше указывалось, какое огромное значение в политике имеет сознательность, а в истории государственности мы чаще всего имеем примеры не столько политической сознательности, как бессознательного действия ощупью, на глазомер. От этого-то основные типы верховной власти - монархия, аристократия и демократия - постоянно являются в истории не только в чистом своем виде, но и в извращенном, и выше было уже указано, что основные разновидности монархии (самодержавие, абсолютизм и деспотизм) представляют лишь идеальные типы, а в исторической действительности никогда не замечаются в полной чистоте, но всегда в некотором смешении черт этих различных разновидностей, с преобладанием какого-либо из них как основного [«Монархическая государственность», часть I-я, отд. IV].
Задачи науки выяснить свойства высшего, идеального принципа, чтобы указать политическому искусству способы предохранения его от деградации в извращенные разновидности, а этим последним - средства подняться из деградации. В нижеследующем изложении мы, не забывая исторического конкрета, будем анализировать главным образом логику внутреннего содержания чистого монархического принципа, т. е. то, что он имеет, оставаясь самим собой, верным своему собственному содержанию.

Если мы обратим внимание на природу какой-либо власти, то можно сказать, что чем более чутка она к естественному праву человека, тем более она склонна охранять личные права в государстве. В этом отношении монархическая власть обещает более, чем демократическая.

В определении и построении прав политических - наоборот - демократическая власть более обещает, нежели монархическая.

Монархическая власть сама есть создание этического принципа, и через это в самой себе не может не сознавать государственного значения личности, как носительницы этического начала. Демократия, напротив, выражает Верховную власть всенародной воли, власть силы, власть самодовлеющую, а потому не связанную обязательно с этическим началом и вообще не зависящую ни от чего, кроме безапелляционного безответственного народного самодержавия. Поэтому демократия не имеет природной чуткости к самостоятельности и правам личности. Но зато она неразрывно связана с политическим правом личности, которая составляет одну из единиц самодержавной народной воли.

Однако же, если мы возьмем охрану права во всей ее полноте, то есть в совокупности прав личных и политических, то по природным способностям к этому монархия имеет преимущество перед демократией.

Какова бы ни была степень сознательности доктрины права, но в действиях различных принципов Верховной власти не может не сказываться фактически их внутренняя природа. Поэтому чуткость монархии к личным правам составляет общее историческое явление. Демократия, напротив, столь известна своим фактическим невниманием к ним. В наилучше поставленных республиках постоянны жалобы на стеснения личности, на деспотизм большинства и его нетерпимость ко всякому своеобразию в жизни человека. В монархии же личность человека затирается только при извращении этого принципа власти в деспотизм. Даже при абсолютизме подавление личности относится по преимуществу к области прав политических, что касается личных прав, то по развитию и охране их абсолютная монархия очень много сделала в истории как в Риме, так и в Европе.

Но истинная монархия в своей идее заключает все данные и для охраны политических прав. Только для этого нужно сильное развитие ее политического самосознания или за слабостью его благоприятные исторические условия.

По внутреннему смыслу власти построение прав и обязанностей в монархии и демократии идет не одинаковыми путями, и это отражается на охране свободы и права.

В демократии верховной властью является масса народа, большинство, сила количественная. Отдельный гражданин входит членом в эту массу, но все-таки с нею не отождествляется. Он составляет частичку верховной власти, но только частичку, остальная же совокупность верховной власти - есть для него нечто постороннее, которому он должен подчиняться, хотя бы и против воли. Вследствие этого личность, входя в государство, сознает себя чем-то отдельным, находящимся в договоре с государством, но не слитым с ним. Ее естественное право не сливается с государством, и для самой личности остается высшим, нежели власть государства. При своих отношениях к государству (в договоре с ним) личность имеет источник прав вне его, в самой себе, но частичку их уступает в пользу государства, для получения от него обеспечения остальных прав. Во всем объеме этой уступки своего естественного права личность принимает на себя обязанности в отношении государства. Таким образом, ее обязанности являются элементом производимым из права. Право составляет основу, обязанность истекает из него. Поскольку государство обеспечивает права личности, постольку личность соглашается принимать на себя обязанности.

В монархии отношение права и обязанности в идее прямо противоположно.

Здесь Верховная власть (монарха) есть власть того же самого этического начала, которое составляет сущность личности. Посему в монархе для личности является Верховная власть не посторонняя, а как бы ее собственная. В монархии личность ставит Верховной властью не свою волю, а волю своего идеала. Таким образом, и в монархии личность гражданина входит в состав Верховной власти, но не так, как в демократии, не в виде одной частички этой власти, а всем своим существом. Личность становится причастна Верховной власти, как носительница того же самого нравственно разумного элемента, который в лице монарха поставлен верховной государственной властью. Но этот нравственно разумный элемент составляет не волю личности, а ту сторону ее существа, которой она подчиняет свою волю. Это источник ее долга, ее обязанности, для исполнения которой личность требует себе необходимых прав. Совершенно таково же положение и самой Верховной власти монарха.

Он тоже не есть власть самоисточная, самодовлеющая, но власть, делегированная от Бога, для исполнения обязанности поддерживать в государстве верховенство этического начала. Для исполнения этой обязанности монарх получает свои права Верховной власти. Таким образом, в самом источнике власти, как и в сознании личности, право вытекает из обязанности. Такое построение права на обязанности монархия, оставаясь верной своему смыслу, только и может вести в порученном ей государстве, попадая в этом отношении в полную гармонию с самосознанием личности, которая точно так же ощущает свое право лишь постольку, поскольку исполняет свою жизненную миссию нравственного разумного существа.

На первый взгляд может казаться, что основывая обязанность на праве, признавая право основой, а обязанность производным элементом, мы лучше и сильнее охраним право. Но это несомненная ошибка. М. Н. Катков прекрасно выразил психологию права, сказав:

«Плодотворно только то право, которое видит в себе не что иное, как обязанность. Мало проку в тех правах, которые не чувствуют себя обязанностями. Право, которое не есть обязанность, оказывается мыльным пузырем; ничего не выходит из него, и ни к чему не ведет оно. Такое право есть не сила, а слабость. Общественное мнение может быть полезно и плодотворно, если мыслящие люди проникнуты чувством долга и действуют не столько в силу права, сколько в силу обязанности. Нет пользы в том, что я имею право то и это делать, если я не чувствую себя обязанным сделать то, что можно».

Почему же «плодотворно», то есть приводит к действию только то право, которое чувствует себя обязанностью? Потому, что такова действительная, реальная природа личности. Человек, как существо разумное, нравственное и волевое, не есть первоисточное существо, но истекает из божественного начала, которое поместило его в мире именно с миссией самостоятельно развивать данные ему духовные силы. Человек по природе это чувствует и твердо требует необходимой свободы и права тогда только, когда это необходимо для исполнения обязанности его миссии. Никакого «права» в противном случае личность за собой не чувствует, и даже получая его, не практикует. Совершенно справедливо говорит Катков: «Нет пользы в том, что я имею право, если я не чувствую себя обязанным сделать то, что дозволяет оно сделать». Это право мертвое, бездейственное, пользование которым личность сознает простым «самодурством».

Монархический принцип велик и силен тем, что его государственная идея совпадает с психологической реальностью. Государственная власть основана на психологической природе личности, а эта психологическая природа такова, что личность имеет право лишь как последствие своей мировой обязанности. Право поэтому сильно и реально только тогда, когда в государственной области воспроизводит общий психологический закон бытия личности. Полной отчетливости это достигает в монархическом принципе, который поэтому по природе в потенции несомненно заключает в себе данные для наиболее полного осуществления разумной свободы и права. Если политическая бессознательность людей мешает реализации этой возможности, то мы не должны приписывать принципу монархии того, что создается непониманием этого принципа.

XLVII. Осуществление права.

Наблюдая исторические проявления государственности, мы видим, что нигде и ни при какой форме власти не было государства, в котором бы совсем не существовало свободы и осуществления права. В этом отношении монархическая государственность имеет в истории блестящие образчики правового творчества, и в общей сложности едва ли другие государства могут похвалиться, чтобы осуществляли право и охраняли свободу в общей сложности лучше, чем монархия. Но, вообще говоря, допущение свободы и охрана права всегда и везде были ниже того, что мы ставим своей идеальной целью, и нередко даже представлялись нестерпимо недостаточными, что и вызывало протесты личности и создавало государственные перевороты.

Причиной недостаточности общественной свободы и охраны права всегда является в основе то обстоятельство, что задача права весьма сложная, так что на ее разрешение не хватало политического сознания и искусства, а между тем человеческие злоупотребления весьма чутко пользуются всеми прорехами, которые обнаруживаются в каждом политическом строе. Осуществление же свободы и права не зависит даже от одних политических условий в тесном смысле слова, но требует всей совокупности действия тех факторов, которыми создается и держится человеческое общество.

Этого обстоятельства часто не хотят знать умы, воспитанные исключительно на юридических понятиях, а между тем, заботясь о свободе и праве в обществе, мы должны поставить на первом месте, выше всех политических условий, выработку личности, способной к свободе.
   
Кто понимает значение права в государстве, должен заботиться прежде всего о силе и самостоятельности личности, об ее способности к самодеятельности, об ее творческих способностях, при которых личность дорожит своей деятельностью и не хочет ею поступаться. Эта выработка самостоятельной личности достигается целым рядом условий ее воспитания, в которых закаляется характер, О них уже упоминалось раньше: правильная и искренняя вера, вооружающая человека самостоятельностью, как ничто другое; крепкая семья, дающая внимательное воспитание; развитой социальный строй, дающий личности и практику ее общественных способностей и опору против подавляющих случайностей, а потому укрепляющий самоуверенность личности, вот ряд воспитывающих условий, подготавливающих в государстве самостоятельного гражданина.

Весьма достойно замечания, что во всех этих факторах, вырабатывающих личность, способную к свободе, ее сознание права повсюду вытекает из сознания обязанности долга. Это относится к религии, к семье, к социальной роли человека. Правом самодовлеющим человек может легко поступаться и легко поступается. Долгом же своим он не властен поступаться, почему не уступит и тех прав, которые необходимы как средства исполнения долга. Таков нормальный и здоровый путь выработки крепкой личности, которая не поступается нравственно разумным своим содержанием, то есть самой основой свободы.

Эта личность является затем в обществе и государстве опорой свободы и права, и основой контроля их.

Не поступаясь своим правом, такая крепко выработанная личность не допускает и злоупотребления правом, создавая в этом отношении общественную дисциплину, без которой невозможны ни свобода, ни право.

Но если выработка личности составляет необходимое условие, без которого ничего не значат и рассыпаются, как карточный домик, все юридические условия, то и эти последние, в свою очередь, необходимы для выработки личности.

Законодательное определение ширины свободы и объема прав, требуемых личностью данного общества, составляет, таким образом, второй ряд условий, необходимых для осуществления права. Законодательство должно быть для этого чутко, отзывчиво и прозорливо, а следовательно, и постановка создающих его учреждений должна быть такой, чтобы обеспечивать в законодательстве эти свойства.

Но это само собою подымает вопрос о государственных учреждениях, и вводит вопрос о свободе и праве в область политическую, указывая зависимость всякого права от политических прав гражданина.

Выше отмечено, что политические права граждан сами собой подразумеваются в демократии, но иногда совершенно отрицаются в монархии. Это бывает фактически, но совершенно противоречит истинному смыслу монархической идеи, которая точно так же, как и демократическая, не может не признавать граждан участниками власти, что предполагает облечение их соответственными политическими правами.

Каждый член государства при всех формах власти является гражданином в отношении государства я подданным в отношении самой Верховной власти. Гражданин республики также есть подданный в отношении Верховной власти самодержавного народа, и свои политические права имеет не как составная часть Верховной власти, а как гражданин государства, где он так или иначе причастен власти.

Монархия есть верховенство нравственного идеала. Но он живет и в душе подданных, становясь государственно верховным только потому, что каждый гражданин признает его верховенство в душе своей. Таким образом, каждый гражданин есть как бы создатель Верховной власти монарха, сходно с тем, как в демократии каждый гражданин есть частичка Верховной власти самодержавного народа. Гражданин монархии даже более интимно связан с Верховной властью, потому что слит с нею всецело, поскольку является носителем того же идеала, верховенство которого создает монарха.

Отсюда у подданного монархии являются политические обязанности, которые сами собой предполагают политические права. Такой тонкий выразитель монархического духа, как М. Н. Катков, недаром сказал, что «у русского есть больше, чем политические права: у него есть политические обязанности». Это замечание тем более характерно, что и у самого монарха его Верховная власть составляет не право, а обязанность, в силу которой он имеет верховные права. Духовная близость, родственность личности подданного с монархической Верховной властью, проявляется в требовании от него содействия Верховной власти, которое формулировано гениальнейшим носителем русского самодержавия, Петром Великим.

Это не одно требование повиновения, но принципиального содействия. Оно выражено в присяге на верность государю, обязательно приносимой не тем, кто этого хочет, а именно по обязанности подданного. Присягают, во-первых, в верности и повиновении. Но каждый сверх того обязуется клятвенно, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять все права и преимущества, принадлежащие самодержавию, силе и власти государя. Но и это еще не все; обязуются споспешествовать всему, что может касаться верной службе государю и государственной пользе. Обязуются не только благовремение объявлять обо всем, что может принести вред, убыток и ущерб интересам государя, но все это «всякими мерами отвращать и не допущать тщатися». Здесь подданный, повинующийся, и гражданин, деятельный участник, не разделяются, а неразрывно сливаются. Присяга прямо объясняет, что именно «таким образом» поступать значит «вести себя и поступать как верному Его Императорского Величества подданному благопристойно есть и надлежит». Именно в том, таким ли образом поступал поданный, он даст ответ «перед Богом и Его судом Страшным».

Так гласит это замечательное произведение Петра, произведение, в котором он был вдохновлен уже не теориями Гуго Греция, не Гоббсом, а чисто царским проникновением в дух своего принципа власти.

«Верноподданическая присяга - вот наша русская конституция», - заметил по этому поводу Катков, и это совершенно верно, если только прибавить, что «конституция» эта не дописана, ибо в ней не обозначены те права, которые необходимы для исполнения указанных подданному обязанностей.

Политические права вообще не чужды гражданам монархических государств. Они имеют право на должности управительной службы, до известной степени имеют право контроля над действиями властей. Так наш закон допускает критику законов. Высочайший указ 13 января 1895 г. ввел как принцип, что посвящение дарований и усиленных трудов на поприще науки, словесности и повременной печати есть, служение государю и Отечеству; а стало быть, само собой подразумевает связанные с этим права. Устав Государственной Думы 6 августа 1905 года дает ей право запросов министрам. Право всеподданнейших прошений вообще ничем не ограничено, и у нас известно немало случаев всеподданнейших записок с личными советами Верховной власти в отношении самых важных дел управления...

Но нельзя не признать, что политические орава, которые гражданин монархического государства необходимо должен иметь по смыслу своих обязанностей поданного, совершенно нигде не разработаны, не регламентированы, не санкционированы законодательством и не обеспечены практическими способами пользования.

Вина этой недописанности «монархической конституции» всецело падает на абсолютизм, который повсюду затуманивает истинный смысл монархии. Сам по себе монархический принцип несомненно допускает ряд политических прав, совершенно тех же, что и в демократическом государстве. Фактическое осуществление этих прав имело бы последствием упрочнение и расширение сферы личных прав, дающих способы политического действия. По неразвитости же политических прав ряд личных прав естественно ограничивается там, где политические права граждан кажутся по абсолютистским влияниям, несовместимыми с обязанностями подданных монархии. Таковы, например, свобода печати, право союзов и собраний, сопротивление незаконным требованиям власти и т. д.

Но для того, чтобы политические права граждан монархии даже по признании законом не остались пустым звуком, необходима та управительная система, о которой выше говорилось и которая вводит граждан монархии в состав управительного механизма, путем сочетания сил общественных и бюрократических.

Подводя итоги условиям, при которых может быть осуществляема свобода и право в монархическом государстве, мы видим, что для этого необходимы:

1) правильная выработка личности, 2) развитой социальный строй, 3) сочетанная система управительных учреждений и высших правительственных учреждений, 4) разумная законодательная регламентация личных и политических прав.

Это - условия, требуемые не одной монархией. Для действительного осуществления личных и политических прав совершенно те же условия необходимы и в демократическом государстве, и за отсутствием их, становятся и в республике мертвой буквой. Но монархия, осуществившая эти условия, обещает более твердое обеспечение прав личности и гражданина. В области чисто личных прав, как уже сказано, единоличная Верховная власть вообще более чутка, чем демократия.

Что же касается прав политических, то в демократии фактическое пользование ими до того перехватывается партиями и политиканами, что становится для граждан почти не имеющим ни смысла, ни интереса. Монархия же, правильно построенная, наоборот, легко может не допустить ни бюрократической, ни политической узурпации прав, даруемых ее гражданам.

 

31. У нас этим вопросом занимался известный писатель Н. К. Михайловский, сделавший, впрочем, гораздо меньше, чем позволяли надеяться его блестящие способности. Могу засвидетельствовать, что эта сила, когда-то довольно близко мне знакомая, в другой стране много бы создала для политической философии. Но у нас давление общества по истине ужасно для свободной работы ума. Маркой развитости общества вообще служит уважение к индивидуальности, к свободной работе личности, В русском образованном обществе такого уважения меньше, чем где бы то ни было. Наше общество понимает только «партии» и от всех требует непременно «партийной работы». Оно не представляет себе, чтоб человек мог быть «самим собой», и не сознает, что лишь работа такого человека вносит нечто в сокровищницу развития самого общества. От этого бесплодны наши таланты: покорившийся обществу тем самым перестает быть творческой силой; а упорствующий в сохранении своей личности становится «изгоем», и его сила гибнет не в творческой работе, а в простом «сопротивлении» деспотизму «общественного мнения».
 
www.rusempire.ru / Л.А. Тихомиров "Монархическая государственность".
Другие материалы в этой категории: « Система управления Исторические судьбы нации »