Быстрый переход

Драгомиров

Оцените материал
(1 Голосовать)
ДРАГОМИРОВ Михаил Иванович — генерал от инфантерии, военный теоретик и педагог. С золотой медалью окончил академию Генерального штаба. Как лучшему выпускнику академии ему была предоставлена возможность поехать за границу для ознакомления с постановкой военного дела в странах Западной Европы. Позже получил в академии должность адъюнкт-профессора по кафедре тактики. В русско-турецкую войну 1877—1878 гг.— командир дивизии, в которой он с успехом применил на практике разработанные принципы обучения и воспитания войск. После войны возглавил академию Генерального штаба. Под его руководством академия превратилась в крупный центр военно-теоретической мысли России. Известны труды Драгомирова по военной истории, тактике, обучению и воспитанию войск.

АРМЕЙСКИЕ ЗАМЕТКИ

Не силою бьют, а уменьем
Со введением общеобязательной воинской повинности весьма и весьма нелишнее подумать о том, приготовлены ли мы, офицеры, к тому положению, которое эта повинность создаст нам? Нельзя скрывать от себя того, что мы служим еще до сих пор под влиянием старых понятий — если не вполне, то в весьма значительной мере. То золотое время, когда офицер служил за фельдфебелями, унтер-офицерами, рядовыми, считавшими время своей службы в этих должностях десятками лет, когда пяти-, шестилетний солдат считался чуть не молокососом, прошло безвозвратно; а между тем в нашей среде это замечают далеко не все. Как часто случается на вопрос о причине какого-либо упущения получать в ответ: «Я приказывал». Подобный ответ обнаруживает убеждение, будто обязанность офицера только приказывать, а воспитывать в исполнительности — не его дело. К каким грустным и даже роковым разочарованиям может привести подобный взгляд в трудных обстоятельствах при молодом составе армии, объяснять нечего. Никого нельзя винить за такой взгляд, потому что он есть следствие предшествующих условий службы; но и нельзя не желать его изменения, потому что сами условия службы изменяются, и не хорошо будет, если окончательный переход к новому порядку застанет нас врасплох.
Прежде для солдата офицер был «барин»; этим определились их отношения и сфера деятельности, слагавшиеся во многом совершенно помимо и даже вопреки закона писанного. Это проявление в военной сфере принципов нашего прежнего общественного склада находило могущественное подспорье в долгих сроках службы, при которых рекруты, поступавшие притом в ничтожном числе в массу старых солдат, учились своему делу преимущественно от товарищей, под руководством унтер-офицера и при весьма скромном участии в этом деле старших офицеров.
Теперь бытовые условия нашего общества изменились, да и в воинском организме переворот полный: весьма мало учителей, весьма много учеников, обучение усложнилось до того, что делавшееся прежде годами теперь нужно поспевать делать месяцами, иногда днями. При таком положении верно одно: если офицер не сделает, то и никто не сделает. Он не имеет права ожидать от солдата исполнительности, пока сам не воспитает его в последней. Говорим это не в смысле нерасположения солдата к исполнительности, которое предстояло бы сломить, но в смысле полного неведения с его стороны того, что он должен и к а к исполнить. Это неведение и неспособность восприятия доходят иногда до пределов маловероятных, и вот их-то нужно побороть ввиду неопытности унтер-офицеров и недостатка учителей.
Выход из подобного положения один: офицеру нужно беспрерывно и настойчиво работать; сначала для того, чтобы сформировать унтер-офицеров и учителей, а потом для того, чтобы неустанно следить за деятельностью этих малоопытных и беспрерывно меняющихся его помощников. Он постоянно должен помнить, что в разъяснениях уставать нельзя; что он рискует быть непонятым не только с двух, трех раз, но иногда* и с двадцати. Чего он сам не сделает, не объяснит и не укажет, того никто за него не сделает, не объяснит и не укажет, о чем речь бы ни шла: о том ли, чтобы у солдата были... аккуратно обернуты портянки, или о том, в каких случаях он, стоя на часах, обязан прибегать к употреблению оружия.
Да, в наше время офицер должен много, беспрерывно и без устали работать, если хочет быть достоин своего звания; в наше время он не только военный чин, но нечто большее: он общественный деятель в гражданском смысле слова, потому что призван играть, и не последнюю, роль в народном воспитании. Человеку, прослужившему под его руководством четы-ре, пять лет и возвратившемуся в среду народа, пригодятся и там привычки исполнительности, точности, порядка, одним словом, дисциплины; и не лихим словом помянет за них тот человек своего руководителя. Те, которые думают, что дисциплина нужна только в военной службе, сильно ошибаются; и жаль того народа, который ею не проникнут. Разница между военной и гражданской дисциплиной в силе напряжения, но не в духе или основе ее. Разве это не дисциплина,
когда в собраниях требуют  (а где общественная жизнь развита, то и достигают),  чтобы  члены говорили один за другим, а не все разом; когда отдельные оттенки мнений подчиняются известной программе, определяемой руководителем, в литературе и в жизни; когда вы не считаете возможным прийти, например, в гости в домашней одежде? Все дисциплина, с ее вечным подразделением на область обязанностей и область наружного обряда. Слова нет, в воинском организме проявления ее резче, отступления   от   оной наказываются строже; но при коротких сроках службы и при нынешней системе взысканий это может только воспитать человека, но не сломить его, т. е. подготовляет его самым действительным образом   к   усвоению дисциплины гражданско-общественной.   А нуждается ли у нас в этом не только низший, но в особенности высший класс, может решить всякий, если только отнесется к вопросу прямо и искренно,  без  каких-либо предвзятых коньков. Такой взгляд на дисциплину в общественном строе и на усвоение ее при помощи войска многим, вероятно, покажется странным; но покажется не в силу существа дела, а в силу недоразумений и предубеждений. Этим многим воинская дисциплина рисуется до сих пор так, как будто она столь же полно обязывает одних, сколько развязывает других; будто она все еще проявляется во всеоружии палок, шпицрутенов   и   безграничного произвола, т.  е.  именно того, что уже давно признано   не   охранительной силой дисциплины, а разрушающею к ней.
примесью. Этим многим, судящим под впечатлением прежних порядков, неизвестно, что дисциплина стала силой, столь же обязывающей, сколько и обеспечивающей от неправых посягательств; столь же облекающей властью, сколько и сдерживающей произвол. Повторяем: с общеобязательной повинностью офицер — не воинский чин только, но и общественный деятель; армия — не вооруженная сила только, но и школа воспитания народа, приготовления его к жизни общественной.
Велика и почтенна роль офицера, понимаемая таким образом, и тягость ее не всякому под силу. Много души нужно положить в свое дело для того, чтобы с чистой совестью сказать: «Много людей прошло через мои руки и весьма мало было между ними таких, которые от того не стали лучше, развитее, пригоднее для всякого дела. Ни одного я не сделал негодяем; ни одного не заморил бестолковой работой или невниманием к его нуждам; ни в одном не подорвал доверия к собственным силам. Все привыкли подчинять свою волю достижению одной общей цели по сознанию долга, а не из-под палки; из неграмотных столько-то сделал грамотными; из незнающих никакого мастерства — столько-то портными и сапожниками».(...)
1
В зависимости от назначения солдата для боя, занятия с ним представляют два главных отдела: 1) развитие в человеке зачатков долга, самоотвержения и самообладания, вложенных в него природою; 2) передачу ему разных материальных навыков, делающих его более способным к защите и к нанесению вреда врагу. Первому отделу приличествует название воспитания, второму — образования солдата. Излишне распространяться о том, который из них должен быть признан важнейшим: мы нисколько не сомневаемся в том, что из двух солдат — одного проникнутого долгом, но кроме кулака и дубины ничем действовать не умеющего, и другого, владеющего в совершенстве самым современным оружием, но долгом не проникнутого,— всякий понимающий дело предпочтет, не колеблясь, первого последнему. Понятное дело, что лица подобных крайних свойств в жизни не попадаются и составляют логическое отвлечение, к которому мы прибегли для того только, чтобы до очевидности выяснить основное руководящее положение иерархизации отделов подготовки, заключающееся в том, что воспитание солдата должно быть поставлено выше образования, и потому должно обращать на себя преимущественное и ежеминутное внимание его руководителей. Понятно также и то, что в жизни воспитание от образования не отделяется, а ведутся они совместно и современно, но, ввиду сказанного, они должны быть поставлены так, чтобы в быту солдата, в занятиях его, в службе, наконец в отличиях, качества, даваемые воспитанием, брали верх над теми, которые дает образование.
Цель воспитания выражается в двух словах: нужно, чтобы солдат был надежен, т. е. правдив, и исполнял свои обязанности всегда одинаково, как на глазах у начальника, так и за глазами. За редкими исключениями, рекрут поступает именно с такими предрасположениями, нужно только в нем поддержать и развить их. Достигнув этого, вы сделали половину дела, так как раз есть исполнительность, будет и исполнение; остается только показать, что нужно исполнять. Средство достигнуть этого одно: с первых же шагов службы солдата следить неустанно за тем, чтобы он ничего не делал спустя рукава, т. е. требовать от него точного исполнения всего показываемого, не гонясь на первых порах за быстротою и ловкостью, и поверять его именно тогда, когда он менее всего может ожидать поверки. Только таким путем можно на первых же порах определить, на кого из рекрутов можно положиться и кто из них, по слабости ли характера или по другим недостаткам, нуждается во внешней поддержке, чтобы утвердиться в исполнительности.
Мы придаем этому определению нравственной устойчивости каждого солдата сверх воспитательного и другое важное значение: ротный командир, давший себе этот труд, не пожалеет впоследствии, потому что будет иметь на счету кандидатов на все назначения, которые приходится делать в роте. А это первая обязанность каждого начальника — знать, кто из чинов, ему подведомых, и на что способен. Прежде слишком долго приходилось служить вместе с одними и теми же людьми, и ротный командир узнавал их поневоле; но теперь такое знание не придет, если самому о нем не позаботиться...
Курс солдатского воспитания представляют уставы: службы внутренней и гарнизонной. Они должны быть усвоены возможно более основательно и, разумеется, более в их сущности, чем в обрядовой стороне. Последней мы придаем серьезное, но не первостепенное значение, и настаиваем на том, что изучение существенных обязанностей должно быть поставлено на первом плане. Думаем так, основываясь на опыте, который показал, что обязанности, поставленные на одну доску с обрядом, сопровождающим их исполнение, были этим последним почти совершенно вытесняемы из сознания. И это естественно, потому что обряд говорит глазу, легко усваивается и легко поверяется, между тем как существенные обязанности не имеют ни одного из этих качеств: их нельзя ни поставить в шеренгу, ни пропустить церемониальным маршем, ни концентрировать в несколько приемов, исполняемых по коротеньким, заранее    составленным, командам.
В человеке первым поражается и подкупается глаз, и потому нужно помнить, что глазу говорит только внешность дела, а не сущность его. Хотя и говорится, что по платью встречают, а по. уму провожают, но в жизни платье часто так нравится, что по оному не только встречают, но и провожают. То же случается и с обрядом по отношению его к тем обязанностям, сущность которых можно выразить словом и поведением, а не внешним каким-либо приемом.
Часовые лейб-гвардии Павловского полка в Зимнем дворцеВвиду громадной важности знания устава о службе внутренней, нельзя не пожелать распространения его в войсках наравне со строевыми уставами, чтобы всякий чин получил, наконец, возможность определительно знать, что он должен делать и чего с ним не должны делать, потому что только это может дать прочный внутренний порядок. Рассчитывать в этом деле на усвоение путем рутины нельзя: это путь верный, но медленный, т. е. при коротких сроках службы совершенно неприменимый.
Оба сказанных устава равно важны в воспитательном отношении и усвоение в них каждым солдатом того, что до него относится, составляет первостепенную необходимость, сколько бы это ни потребовало времени, даже если бы таковое пришлось отнимать от занятий образовательными предметами. Внутренняя служба относится к гарнизонной, как общевоспитательная подготовка к применению усвоенного воспитанием в данном случае. Стоя в карауле, солдат не только учится служить, но и впервые действительно служит. Стоя на часах, он впервые предоставляется самому себе, как относительно того, кого он в этом случае должен слушать и кого не смеет слушать даже из тех, кому в остальное время обязан беспрекословным повиновением, так и относительно употребления оружия по личной оценке обстоятельств, а не по чьему-либо приказанию. Все это дает помянутым уставам, в их сущности, характер закона в высшем значении этого слова.
В отношении к ним все прочие уставы имеют не более как характер учебных инструкций, прохождение которых, по нужде, не только может быть ограничено, но иногда даже и совершенно пропущено. Между тем, как в сказанных уставах ничего урезать нельзя из того, что солдат знать должен, даже если бы подготовку рекрута пришлось начать и окончить в один день.
Обрядовая сторона внутренней службы заключается в соблюдении воинской вежливости и приличного вида, а гарнизонной службы, сверх того,— в точном исполнении установленных приемов смены, отдания чести и т. п. Все это легко усваивается и точно исполняется именно таким солдатом, который имеет верное понятие о существенной стороне своего назначения...
Приемы воспитания внешние, но укрепляющие духовную сторону солдата, суть: сквозные атаки, ученья под артиллерийскими выстрелами и обстреливание. Хотя эти приемы, за исключением последнего, применимы только в массе, но и они дают практику в самообладании каждому солдату отдельно, и потому упоминаются здесь, т. е. при разборе отделов одиночной подготовки. Польза их применения признается пока немногими; но за них говорит и то уже, что до сих пор против них не было сделано ни одного возражения сколько-нибудь состоятельного. Приводим одно из них, имеющее из собою хотя заслугу некоторого остроумия. Заключается оно в том, что будто бы несообразно искать укрепления нематериальных качеств солдата посредством материальных приемов. Возражение это просто объясняется тем, что сделавшие его не отдавали себе никогда отчета в свойствах человека, между которыми одно из главнейших заключается в строгой зависимости духовного его настроения от физического его состояния, а также от механических навыков. Эта зависимость открывается при самом даже поверхностном наблюдении и составляет аксиому: голодный человек зол или уныл; обученный стрельбе будет, при равных прочих условиях, спокойнее в бою необученного; обученный бьет в свалке штыком и прикладом самоувереннее необученного; занимавшийся гимнастикою, не задумываясь, преодолевает такое препятствие, которое замедлит, а иногда и совсем остановит не занимавшегося ею, и т. п. Кажется, нетрудно заметить, что во всех приведенных примерах акт чисто физический имеет последствием видоизменение духовного строя. После этого предоставляем читателю судить: можно или нет рассчитывать на действительность материальных приемов в деле укрепления нематериальных качеств солдата. «Никакая инструкция не поможет в деле, требующем физического навыка»; а кавалерийская
или пехотная атака, равно свист пуль и гранат именно требуют такого навыка, потому что первая действует на зрение, а последний на слух еще прежде, чем дойдет дело до вреда действительного. (...)
8
...Сознанию (как и физике) необходима постоянная пища, заключающаяся гораздо более в логичности действий, нежели в логичности слов. В особенности это верно в применении к солдату, так как он гораздо чаще исполняет волю других, нежели свою собственную. Как бы ни мало был развит человек, все его действия предшествуются внутренним, инстинктивным, но неминуемым «почему?». Чем чаще и постояннее он получает прямой и ясный ответ на этот вопрос из самого дела, тем более крепнет и развивается его сознание.
Это первый результат системы развития делом более, нежели словом. Второй и не менее важный ее результат — укоренение в солдате веры в то, что начальник требует от него дела, и только дела. Это лучшее пособие дисциплине в мирное и единственная ее опора в военное время, когда вера в силу приказания заменяется силой приказания в меру доверия, внушаемого начальником. Бывшие в делах не отвергнут, вероятно, этого положения.
Сказанное, вероятно, многим покажется гонением на изустное преподавание; но это неверно. Еще раз повторяем, мы не против слова, но только против его злоупотребления, против создания целых отделов теоретического преподавания, не имеющих никакого практического смысла; против заранее составляемых смотровых ответов, заучиваемых вместе с вопросами. Мы, напротив, в пользу самого обширного его применения, но только там, где это действительно необходимо, и притом так, чтобы это устраняло всякую возможность долбления: чтобы солдат на вопросы отвечал свое, понятое, а не бессознательно заученное. И в этом отношении великий пример дает нам тот же Суворов. Не уставал он сам и через других говорить с солдатом; любил озадачивать   самыми, по-видимому, дикими вопросами; но заучивать солдату приходилось мало, потому что нельзя было никогда знать вперед, о чем он спросит. Приходилось, следовательно, заботиться о понимании, а не о затверживании книжных ответов: пример,  глубоко поучительный для инспектирующих начальников, которые постоянно должны думать о том, чтобы их вопросы не складывались в  какую-нибудь  одну закаменелую форму. Подчиненный весьма чуток к подобным вещам и скоро подмечает, можно  или  нет  вместо понимания показать   долбление,   которое ведь легче. Сверх того, мы придаем большое значение тому, чтобы офицер ни одного случая не пропускал поговорить с солдатом, задать ему один, другой вопрос; для сообщения солдату навыка отвечать быстро, толково и с соблюдением воинских приличий это единственное  средство.   В действительности его можно убедиться на денщиках, которые выбираются не из лучших людей, а между тем отвечают гораздо толковее многих солдат, более их способных. И это достигается без всякого усилия, мимоходом, вследствие одной близости менее развитого человека   к   более   развитому. Немножко более сердца, немножко более внимания к солдату со стороны офицера, и успех верен. Офицеру следует поступать так не только в интересах службы, не только во имя великой идеи товарищества, но и в своем собственном интересе: в бою солдат идет от сердца за тем офицером, которого он знает и который его знает и понимает. Поздно учиться говорить с солдатом тогда, когда нужно уметь словом посылать его на смерть. Отдать приказание коротко и ясно, подбодрить словом, взглядом — великое и трудное искусство, которое большинству дается только практикой. (...)
14
...Офицер должен постоянно помнить ту могущественную зависимость исполнения от тона команды, которая открывается самому поверхностному наблюдению.   Изъявление   воли в строю предполагает быстрое и энергическое ее исполнение; об этом можно дать знать только тоном, а не словами: последние определяют только что следует исполнить, но в них и намека нет на то, как исполнить. Слово обращается только к сознанию, тон только к воле солдата; нужно, следовательно, чтобы и первое и последний были налицо, потому что с пониманием без воли точно так же мало сделаешь, как и с волей без понимания. (...)
II
11
Сбережение   людей — святейший долг каждого начальника; и в этом деле после пищи и помещения важнейшую роль играет соблюдение того условия, чтобы попусту не морить людей, т. е. чтобы время, назначаемое на работу, на нее действительно и уходило, а не на бесплодные ожидания или на равнение, двадцать раз возобновляемое. И в этом деле свойства массы берут свое: лишнее утомление то же, что и недостаток пищи; оно находит свои жертвы, для которых становится бременем, переходящим за предел сопротивления. Бесплодное утомление — лишний расход; недостаток  пищи — слабый приход: свести концы с концами можно только в госпитале или на кладбище. Недаром де Брак говорил, что в зависимости от того, умеет или не умеет начальник дать своим людям и коням вовремя отдохнуть и поесть, часть или проходит благополучно сквозь все невзгоды кампании, или тает и исчезает, даже не побывав ни в одном деле. Суетня, дерганье, ерзанье бьют вернее пули. Нужно в мирное время приучить никуда не торопиться и никуда не опаздывать; в военное поздно усваивать эту привычку. И в этом случае как опять не вспомнить пруссаков, у которых опоздать на какой бы то ни было смотр считается только дисциплинарным проступком, а прийти ранее чем за четверть часа до назначенного времени — преступлением. Человек создан из мяса и костей, а не из железа (да и железо не все выдержит); требуйте от него усилий, даже и тяжелых, во имя дела, но только во имя дела.
Но за пределами дела — сбережение самое педантическое: ни лишнего шага, ни лишней минуты ожидания. Нужно помнить только, что в массе малейшее движение помножается на тысячи, на десятки тысяч раз, дабы сразу видеть, какую в ней страшную потерю работы представляет бесполезная трата времени или мускульной силы. Заставить 1000 человек даром подождать 15 минут — значит отнять у отдыха этой массы не 15 минут» но 250 часов; заставить пройти бесполезно 15 шагов — значит израсходовать мускульную силу, соответствующую 10 верстам... Мы не говорим, конечно, о тех случаях ожидания, которые считаются в год единицами и предшествуют большим маневрам; они, как и все единичное, значения иметь не могут; но налегаем на те, которые повторяются в иных частях чуть не ежедневно, совершенно без всякой цели и надобности, а просто потому, что в голову не приходит подумать о том, какими последствиями подобные ожидания могут отразиться на некоторых из ожидающих. Чтобы это было виднее, советуем прибегать к тому же умножению: четверть часа ежедневного ожидания в течение 200, положим, дней дают потерю времени на каждого человека 50 часов, или двое с лишком суток, а на 1000 человек 2083,3 суток. «Одним больше, одним меньше, не все ли равно?» Вероятно, подумают, если не скажут некоторые. Для тех, которые не попадают в это число, конечно, все равно. Человек, командующий массою себе подобных, поставлен в роковую необходимость примиряться с безвременною гибелью некоторых из них; и благо ему, если, пройдя в этой роли даже недолгий путь, он может, положа руку на сердце, сказать: «На моей душе много существ, безвременно погибших; но с чистой совестью могу сказать, что я ни одним не пожертвовал во имя безделья и сделал все доступное слабому моему пониманию, дабы по возможности ограничить эту жертву...» (...) 
14
ЕфрейторСначала посей, потом дай время прорасти; только после этого смотри, что проросло и как, и принимай меры исправления, если не так проросло или совсем не выросло. Что выйдет, если, посеяв, будем каждый день расковыривать землю и смотреть не проросло ли? Выйдет то, что или прорастет чахло, или и совсем не прорастет. Излишняя забота о том, что результата не будет, может убить его точно так же (если не более), как и полная о нем беззаботность.
Верное относительно растительных насаждений, не менее верно и относительно всех прочих. Возьмем, например, наше дело: следует указать, что должно быть сделано; нужно и смотреть, чтобы было сделано; но нужно же сначала дать время сделать, а потом смотреть. Если этого нет, если смотры отнимут много времени, то на ученье останется мало времени. При подобном положении трудно ожидать солидной подготовки, а можно получить только показную.
Мало того: стесняется круг самостоятельности каждого начальника, а вместе с тем утрачивается и чувство ответственности. И тогда являются между офицерами, даже не из младших, такие, которые, получив замечание о неисправности их части, готовы сослаться в оправдание на свою личную исправность, т. е. такую, которая может быть поставлена в заслугу только солдату-рядовому, но даже не десяточному, не говоря уже о начальниках повыше. Такой взгляд на свое положение и обязанности в начальнике прискорбен невыразимо: он указывает, что человека в прямом его деле вели так, что он или утратил понятие о громадной разнице между солдатской и начальничьей ответственностью, или же и никогда такого понятия не имел. Солдат ни за кого, кроме себя, не отвечает; начальник, начиная со старшего в звене,— прежде всего за других и потом уже за себя отвечает. Эта разница так велика, что случались люди, дрянные в частной жизни, никуда не годные в смысле личной ответственности и незаменимые в смысле ответственности за других: до такой степени эти два рода ответственности различны по своей натуре. Нужно ли говорить о роли, которую играет начальничья ответственность в военное время? Нужно ли говорить о настоятельной необходимости в мирное время блюсти за тем, чтобы не только ее не вытравлять, а напротив, всеми мерами укреплять и развивать в сознании начальников? (...)
17
Вынос раненого из бояВ военном деле все основано на единодушии, товариществе; учим людей стрелять, колоть для того, чтобы они действительнее могли выручать друг друга; учим строям для того, чтобы они в массе не толкались, не мешали, а помогали друг другу. Все тактические формы имеют ту же цель. Ввиду этого, все, способствующее развитию товарищества, должно быть поощряемо; все препятствующее — внимательно устраняемо. На деле это, к сожалению, не так: не редкость встретить полки, в которых между полковым управлением и ротами существует полнейший антагонизм; идет глухая, но непрерывная война и по учету провианта, и по командированию в полковые мастерские портных и сапожников, и даже, наконец,— кто бы мог это подумать! — по назначению людей в полковые учебные команды. Подобное положение едва ли можно признать нормальным и желательным; и так как оно не составляет исключения, то с полным основанием следует заключить, что причина его не в людях, а в установившейся системе, не вполне соображенной со свойствами людей. (...)

 

«Сборник оригинальных и переводных статей М. Драгомирова 1856—1880 гг.», т. II. Спб., 1881

ПО ПОВОДУ НЕКОТОРЫХ СТАТЕЙ, ВЫЗВАННЫХ ПОСЛЕДНИМИ ДВУМЯ КАМПАНИЯМИ

...Внутреннюю основу военного дела составляет начало товарищества, так как оно основа и воинского организма. «Не думай о себе, думай о товарищах; товарищи о тебе подумают» — вот первая воинская заповедь. В ней корень долга и самоотвержения, не вынужденных, но от сердца идущих; в сознании ее единственный
залог того, чтобы войско было одним телом, имело одну душу. Это значение товарищества сознавалось всегда, что доказывают самые наименования частей compagnie (товарищество), дружина и т. п.; доказывает также великое значение, придаваемое товариществу там, где внешняя опасность постоянна.
Начало товарищества есть сила составная из двух сил, равно присущих человеку, хотя между собою и противоположных: самоотвержения и самосохранения. Это видно даже из самого определения товарищества, первая половина которого требует самоотвержения («не думай о себе, думай о товарищах»), а вторая оправдывает эту жертву, показывая, что в ней заключается удовлетворение и личному инстинкту самосохранения («товарищи о тебе подумают»).
Первая составная, т. е. самоотвержение, давая человеку силу приносить себя в жертву даже до смерти, в применении к делу борьбы с врагом вызывает понятие о взаимной выручке как о святейшем законе, вызывает решимость между победой и гибелью не признавать середины, т. е. производить дерзость и упорство в достижении целей: человеку, проникнутому желанием «положить душу свою за други своя», нечего быть нерешительным, нечего унывать в самых отчаянных положениях — ведь хуже того, на что он сам себя обрек, неприятель ничего ему сделать не может. Но то же самоотвержение, в крайнем своем выражении, приводит и к безумным жертвам, к бесплодной погибели: давая человеку силу стремиться на опасность, оно отучает его взвешивать не только меру опасности, но даже задаваться вопросом о том, как легче ее преодолеть. Одним словом, самоотвержение, будучи представителем нравственной энергии, воли, в последнем своем выражении исключает хитрость, сноровку, т. е. ум. Материальный представитель высшего выражения воли — штык.
Солдат в боюВторая составная — инстинкт самосохранения, производящий эгоистическую заботу о себе, стремление выйти поскорее из борьбы, преувеличение опасности, впечатлительность к неожиданностям. Понятно, куда стремит эта сила, сама по себе, в конечном выражении; но в сочетании с первой она вызывает заботу о том, чтобы  дело  борьбы  облегчить для
себя, затруднить для противника при помощи искусства и различных материальных приспособлений; вызывает, одним словом, деятельность ума. Самоотвержение презирает опасность, самосохранение преувеличивает ее: при взаимодействии этих сил получается в результате оценка ее в меру действительную и стремление приискать средства к преодолению ее с возможно меньшими для себя усилиями и потерями. Материальный представитель этой составной — огнестрельное оружие.
Кажется, излишне доказывать, что ни одна из этих сил исключена быть не может, ибо другая не представляет всех условий для победы над врагом; все дело заключается в стройном, гармоническом их сочетании: как в обучении войск, так в действии их, так, наконец, в исследовании явлений войны и боя. Это тоже равновесие воли и ума, только в другом выражении, которое Наполеон признает высшим даром в полководце. Припомним, что он же предпочитает, если сказанного равновесия нет, перевес воли над умом обратному. И если это предпочтительно даже в полководце, то и говорить нечего, что безусловно желательно на всех средних и особенно низших степенях воинского товарищества. Самоотвержение и потому должно иметь верх, что оно не имеет другой цели, кроме указанной к достижению; между тем как у самосохранения есть своя собственная цель — избавиться от опасности.
Рядовой саперного батальонаНо так как исследователи военных вопросов большею частью дают свои выводы без внимания к этим основным силам и к невозможности исключения которой-либо из них, то и получается обыкновенно односторонняя апология или чисто в пользу самопожертвования, или чисто в пользу самосохранения...
Принимая за доказанное, что нельзя упускать из виду ни самоотвержения, ни самосохранения, выводим, что руководящая мысль воспитания и образования может быть выражена так: способствовать развитию самоотвержения и его производных всем строем воспитания и образования, не исключая, однако ж, и самосохранения в тех его проявлениях, которые (как применение к местности, хорошее фехтование и стрельба, разные средства создания неприятелю препятствий) способствуют легчайшему достижению цели в бою. Затем все должно быть устремлено на пригнетение вредных проявлений этой последней силы в бою, как: преувеличение опасности, впечатлительность к неожиданностям, быстро наступающее за началом боя уныние, недоверие к своим силам и т. под. Это дух обучения; объем же его определяется аксиомой: «что бесполезно на войне, то вредно вводить в мирное обучение», выводимой из закона силы привычки над человеком, влияние коей в особенности могущественно в те минуты, когда человек находится в неспокойном состоянии духа...
Если товарищество есть основная сила воинского организма, то прежде всего следует подумать о том, чтобы не только не препятствовать его укоренению, но всеми мерами тому способствовать: как между людьми одной части, так и между частями. На этом основании ранжир внутренний или нравственный в роте, эскадроне, батарее должен быть предпочтен внешнему: ни малейшей разницы между расположением в строю и дома; рядом строятся и живут дружные между собою, а не близкие по одному только росту люди. Звено, десяток — не номинальные только, а действительные организмы, из которых слагаются организмы высшие; начальники их ответственны в строю и вне оного; избираются в должности по характеру, знанию дела и по мере уважения, снисканного у товарищей и начальников; состав частей изменяется, по возможности, реже; мелких переводов никаких — ни для уравнения рядов, ни по другим причинам внешнего свойства. Одним словом, признать, наконец, что войско должно быть органически срастающейся, а не механически сплачиваемою массой, и к участию в этом великом акте срастания призвать те внутренние симпатические инстинкты человеческой природы, которые теперь не обращают ничьего внимания и погибают бесплодно. При таком составе строя внутреннее сцепление будет даже в ново-набранной массе; а чувство товарищества не может не дать всех своих плодов; драться бок о бок с человеком, к которому лежит сердце, или с таким, у которого с вами общего один только рост,— не одно и то же.
В силу того же начала товарищества необходимо подумать о том, чтобы устранить все поводы к антагонизму между частями, а не плодить эти поводы...
 
«Сборник оригинальных и переводных статей М. Драгомирова 1858—1880 гг.», т. I. Спб., 1881

ВЛИЯНИЕ РАСПРОСТРАНЕНИЯ НАРЕЗНОГО ОРУЖИЯ НА ВОСПИТАНИЕ И ТАКТИКУ ВОЙСК

...Копоть казарм, пыль плац-парадов навевает совершенно другие мысли, формирует совершенно другие взгляды, чем те, которые возникают при обстановке, где впереди — неприятель с гранатой, пулей и штыком; где сцена — безбрежное поле, на котором каждую минуту, в каждом лесу, овраге, деревне можно наткнуться на врага. Нравственная сторона человека выводится из равновесия; напряжена так, как ни в одной области мирной деятельности человека напряжена не бывает.
Чувство самосохранения говорит: «удались от зла и сотвори благо»; долг твердит: «если уважаешь себя, делай свое дело»; наконец, чувство необъяснимое, но совершенно человеческое неодолимо стремит, если не всех, то избраннейших на опасность; стремит сделать то, чего от человека нельзя требовать, что он дает произвольно, по вдохновению, развивая страшное величие и самоотвержения... Тут сразу становится ясно, что для уничтожения врага нужна стройность в душе гораздо больше, нежели в формах, и горе тому, кто не запасся первою в мирное время...
А в мирное время обыкновенно ею не запасаются, напротив, неизбежно доходят до убеждения, будто ничто так не портит войска, как война. Вывод странный, но совершенно логически вытекающий при условии известных отправных точек...
Это-то убеждение — высказывается ли оно или гнездится в сердце бессознательно — обнаруживает ту уже степень развития мирных упражнений, на которой они из подготовки к войне обращаются в нечто самостоятельное, имеющее само в себе цель. При этом взгляде на дело становится понятным, что всякий насильственный возврат к действительному военному делу представляется совершенною новостью, громадным шагом вперед...
В сущности, это не более как возврат к тем вечным и неизменным принципам, которые от века осуществлялись войною и которые кончатся только с миром.
...Увлечение подготовкой к холодному удару приводит к афоризму: «не смей рассуждать», увлечение стрельбою — к сентиментальному стремлению заставить рассуждать человека, т. е. заставить его рассказывать наизусть о том, сколько дыр в замочной доске и т. п., и все это под предлогом «развить» его. В том и в другом приводятся неизбежно к тренчикам, к шагистике; в первом — принимая это слово в прямом, во втором — в переносном смысле. В 1-м забывая, что у человека есть голова, во 2-м забывая, что болтать о деле еще не значит уметь его делать.
...Солдат, исполняющий малейшее движение не иначе, как по приказанию, есть нравственный труп, который пропадает, как только его предоставили самому себе, и напротив, солдат, предоставленный слишком самому себе, отучается подчиняться приказанию, т. е. теряет способность обращаться мгновенно в автомата, когда это необходимо для успеха дела.
...Успех развития умственного и нравственного, независимо от метода занятий, обусловливается преимущественно манерой обращения; следовательно, является необходимость разрешить и этот вопрос, который прежде разрешали слишком несложно.
Итак, со введением нарезного оружия изменяются: 1) понятия о характере воспитания солдата; 2) понятия об отношениях к нему. Те и другие имеют преимущественно в виду воспитать солдата так, чтобы он вошел в общее дело не изуродованным нравственно и физически, но, напротив, укрепленным. Одним словом, задача представляется в следующей форме: вести солдата так, чтобы он, узнав свою специальность, не перестал быть энергическим и толковым человеком. Но в эти отношения само собою входит сознание необходимости удовлетворить и прочим нуждам единицы, и вопросы воспитания солдата для его цели и разумного сбережения его становятся нераздельны. (...)
Умение преодолевать встречаемые преграды и пользоваться ими
...Некоторым кажется, что вернейший залог к умственному развитию солдата заключается в изустном объяснении ему всего касающегося его специальности, даже и того, что само собою разумеется. Обобщая эту кажущуюся истину, вообразили, что все дело в теоретическом преподавании, и готовы учить солдата чуть не астрономии...
Другие, привыкнув объясняться с солдатом больше на пантомимах, находят, что и «добра из этого не выйдет», что дисциплина упадет, если солдат будет все знать и проч. и проч. Кто из них прав, кто виноват? Как обыкновенно в жизненных явлениях бывает, оба правы и оба виноваты, и истина заключается в синтетическом примирении противоречий, а не в исключении одного из них как несущественного. Первые правы, говоря, что солдат рассуждать должен; но они не видят, что неуясненное стремление развить в нем эту способность прямой дорогой ведет к уничтожению в нем способности, не менее необходимой, срастаться в массы. Вторые правы, требуя, чтобы он был безусловно послушным орудием в руках начальника; но они забывают, что для дела это необходимо и полезно только в известные минуты; забывают, что обращать в постоянный режим полезное временно не значит помогать делу, а вредить ему, ставя человека в положение, противное его натуре; забывают, что способность обращаться в деятельного и предприимчивого автомата возникает только тогда, когда человек сам в состоянии сознать всю важность и необходимость этого; когда он, наконец, предшествующими отношениями к массе, которой составляет часть, заинтересован считать ее дело своим делом. Те и другие виноваты, наконец, тем, что не видят громадного влияния того, что человек делает, на то, как он думает, другими словами: что работающий дельно в практической сфере не может думать недельно в теоретической...
Итак, умственное развитие солдата должно быть достигнуто рациональным направлением практической его деятельности; только тогда оно будет прочно. Все остальные средства развития составляют только пособие указанному главному и должны быть предоставлены личной пытливости солдата. Обязанность начальников доставить все средства к удовлетворению этой пытливости, но ни в каком случае не предупреждать ее объяснениями того, о чем солдат и не думал спрашивать; познания, втираемые последним путем,— тепличный, а не натуральный цветок, и плода от него ждать нечего.
Некоторым, может быть, покажется, что сам солдат никогда и ни о чем не спросит: опасаться этого — значит сомневаться в человеке; станьте в верные отношения к солдату, ведите дельно практику и можете быть уверены, что не оберетесь вопросов. Только тот солдат не имеет пытливости, которому работа его опротивела своею бесцельностью и который дрожит перед начальником...

 

«Сборник оригинальных и переводных статей М. Драгомирова 1868—1880 гг.», т. I. Спб., 1881

ПРЕДИСЛОВИЕ К УЧЕБНИКУ ТАКТИКИ

...Дело преподавателя, преданного своему делу, вооружить слушателей спасительною осторожностью против безусловных выводов; их нужно приучить задаваться относительно самого даже общего теоретического положения вопросом: а не может ли быть случая, когда положение, прямо ему противоположное, будет верно?..
При решении задач не должно никогда упускать двоякой цели: первая определяется содержанием решения задачи; это дело ума; вторая — манерою ведения занятий, которая действует на волю обучаемых. Должно вести занятия так, чтобы не подрывать у занимающихся веры в себя. Если этого нет, наилучший руководитель не только не поможет, но напортит; что толку в том, если он научит, как располагаться для боя, для отдыха, как принимать сторожевые меры, и в то же время задергает, запугает человека? Правда, он ему ум несколько подготовил, а волю подорвал. Но у запуганного человека и ум, как бы он ни был развит, плохо действует. В нашем деле подобная наука хуже невежества: потому хуже, что успех в военном деле зиждется на воле; ум подсказывает только легчайший путь к успеху.
В людях, назначаемых для такого дела, в котором так называемое благоразумие есть зачастую не более, как малодушие, а безумная, по-видимому, решимость является самым разумным и осторожным поступком, воспитание характера, воли должно быть поставлено выше всего и прежде всего. И потому при разборе задач не торопиться разносить, если решение не пришлось вам по вкусу; а лучше прослушать внимательнее доводы, на основании которых оно принято. И если после таких объяснений окажется, что в принятом решении нет ничего противоречащего свойствам войск и отстаивается оно с убеждением и знанием дела, предлагать поправки не как исправление ошибки, но только как другой способ решения.
Только равнодушие к делу, грубое невнимание к свойствам войск, наконец, хлыщеватое поползновение спорить только из-за удовольствия поспорить делают разнос вполне законным и оправдываемым. Руководитель должен вооружиться терпением, самоотвержением и уважением к чужим мнениям; он должен радоваться малейшим проблескам оригинальной мысли, уметь поддерживать и развивать их. Без этих качеств он не годится в руководители...
Независимо преподавания теории, обучающий должен стараться расположить слушателей к тому, чтобы они сами выдерживали свою мысль в сфере боевых и военных положений, а особенно в готовности на смерть. Никакого труда не стоит, идя или едучи куда-либо, задаваться по дороге вопросами: как бы я расположился для обороны этого оврага, высоты, деревни, рощи, моста? Как бы я их атаковал? К каким бы работам прибегнул для усиления позиции? Если неприятель появится с фронта, с тыла, с фланга, что сделаю? Приучить свою мысль к готовности на смерть составляет условие капитальной важности в военном воспитании; в бою только тот бьет, кто не боится погибнуть; для человека, воспитавшего себя таким образом, нет неожиданностей: ибо более того, на что он сам себя обрек, неприятель ничего с ним сделать не может. И только при этом условии выручка своих в,бою обращается для человека в высший непререкаемый военный догмат, а дерзость и упорство в достижении цели станут делом естественным...
М. И. Драгомиров
Юнкер Александровского училища
М. Драгомиров. «Учебник тактики». Спб., 1879
О долге и чести воинской в российской армии: Собрание материалов, 0-11 документов и статей / Сост. Ю.А. Галушко, А.А. Колесников; Под ред. В.Н. Лобова.— 2-е изд. М.: Воениздат, 1991.— 368 с: ил.
Макет и оформление книги художника Н.Т. Катеруши.
Фотосъемка экспонатов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи специально для этой книги выполнена Д.П. Гетманенко.
Другие материалы в этой категории: « Свидзинский Дацевич »